Я всегда ощущала недостаток отцовской любви. Сначала мы жили все втроем: мама, папа и я. Потом начались трудные девяностые, папа лишился работы. Родители стали часто ссориться. Безусловно, мама была в чем-то права. Отец не стремился найти высокооплачиваемую работу, в принципе, был вялым. Тогда как мама вкалывала, будто папа Карло. Все чаще в те времена папа стал выпивать.
Сказать, что мы были близки с ним, нельзя. Однако его неторопливость, спокойствие, некое равнодушие к жизни были как бы надежной гаванью, укрывавшей меня, тогда еще подростка, от кипучей маминой энергии, ее истерик и эмоциональных взрывов. Так вот, родители мои развелись. Отец ушел жить к своей маме, моей бабушке. Потом он вроде бы с кем-то сошелся, я точно не знаю, ведь в те времена мы редко встречались. По-моему, он еще глубже погрузился в свою депрессию, и этот развод только подлил масла в огонь. Он слышать не мог даже голос моей мамы, соответственно со мною тоже не жаждал встречаться. Тем более, что я была в сложном возрасте: некрасивая и грубоватая, ежистая, жалела мать, а она, уставшая, обиженная, еще и настраивала меня против отца. Учитывая, что доверительных бесед мы с отцом (как в фильмах показывают) не вели никогда, фундамента, на котором мы бы построили свои новые отношения на фоне развода, не существовало и выстроить его было практически невозможно.
Позиция моей бабушки по отцу вообще была удивительной. Она стала исключительно на его сторону и перестала общаться не только с мамой, которую не переваривала, но и со мной.
Я выросла. Поступила в питерский вуз и бывала здесь, в Могилеве, наездами. Каюсь, не только отец мной практически не интересовался (алименты, кстати, он платил исправно; впрочем, были они мизерные, так как много зарабатывать папа и в лучшие времена не стремился). Я тоже привыкла обходиться без него, не полагаться на его помощь и советы. Жила своей жизнью, звонила только маме, которая в годы моего студенчества отдавала мне почти все свои деньги. И она, и я тогда жили чуть ли не впроголодь.
И вот мне уже достаточно много лет, я живу в Минске. Мама здесь, в Могилеве, на своей ул. Калужской. Отец тоже. Впервые за много лет мне позвонил. Сказал, что лежит в больнице и чувствует, что скоро умрет. Что хотел бы встретиться. Что мечтал подарить мне свой фотоаппарат, на память. Отцу уже под семьдесят….
В больницу я шла с двойственными чувствами. Пришла, вынула из сумки емкости с апельсинами и бульоном, посидели, поговорили на общие темы. Сижу я, значит, на стульчике и прислушиваюсь к себе, к своим ощущениям. Я взрослый человек, ни на что не обижаюсь, отца ни в чем не виню. Мне уже не больно, что многие замечательные радостные и важные события моей жизни я могла разделить только с мамой. Я прекрасно понимаю, что жизнь — штука сложная и ее не запихнуть в готовую формулу. Но вот что страшно. Я всматриваюсь в худое, с запавшими глазами лицо этого немолодого человека, и внутри у меня ничего не переворачивалось. Мне было просто жалко отца, как любого обычного человека, который находится в больнице. Я скорее разумом, чем сердцем, сочувствовала ему. Тайно я думала, что если бы он по «скорой» не попал в больницу, вероятно, вообще мне не позвонил бы. Но, может быть, я просто не умею безоговорочно любить? Кто-то из великих сравнивал любовь с чувством еще более суровым и жестоким, нежели голод. Видимо, я не умею испытывать этих сверхэмоций… Так трудно все это выразить.
… А муж мой сказал, что это моя психика таким образом защищается. Мол, я не хочу даже в мыслях брать на себя заботу о старом больном отце, а потому тестирую себя на наличие родственных чувств и эмоций. А любить близкого родного человека надо без раздумий. Прав ли он? Не знаю…
Светлана.