Два дня на базе отдыха мы с Валентиной отрывались по полной. Лыжи, баня, после парилки голые в снег. Не захворать бы от такого экстрима! Перед сном долго говорили. За окном мороз, засыпанный снегом темный лес, свет звезд. А мы о своем, о женском: «Положил или нет на меня глаз знакомый Н.?».
Валентина работала в моем отделе, и я привязалась к ней, старалась поддержать, выбить ей премию. Валя — мать-одиночка, живет в малосемейке. У нее дочь Сонечка одиннадцати лет, старший брат Николай и сестра Светлана.
Видела и отца Сонечки Володю. Приносил путевку в зимний лагерь для дочки. Красивый, как Аполлон. Он и Валентина обменялись всего парой фраз: привет, как дела, и все. «Володя помогает?» — спросила я. «Куда там! Маменькин сынок, до сих пор с родителями живет. Я с ним переспала, чтобы ребенка красивого родить, — призналась Валя, — просто силой к себе затянула, а в жизни он никакой. К его родителям раз в месяц вожу Сонечку на выходной». Высокая и крепкая Валентина иногда казалась такой незащищенной. Бывают же люди, вроде улыбаются, а заглянешь в глаза — там печать обреченности. Когда я пришла на работу в трест (три года назад), на Валентину была открыта настоящая травля. Из-за чего? Я до сих пор не знаю. Вроде ее хотели сократить, а она жалобу написала. Хотя ее не могли сократить, она мать-одиночка…
Даже я получила указание от генерального директора Олега Васильевича: «Если хочешь работать — убери Валентину». Требование четкое и безапелляционное. Отказаться – потерять работу, не отказаться – потерять совесть. Не всегда прямой ответ – лучшее. И не сказав ни да, ни нет, я попросила: «Она работает в моем подчинении, хорошо работает, вся ответственность на мне. Нельзя мать-одиночку выгнать. Под мою ответственность. Ручаюсь».
Коллеги сторонились Валентины, а я ее поддерживала. Вскоре мы стали подругами. Временами она впадала в депрессию, жаловалась на здоровье, жизнь, безденежье, особенно на жилье. Свою квартиру она ненавидела. «Хоть сколько пожить бы в нормальной квартире, а не душиться в этой общаге, — говорила она. – Цветы посадила под окном, так на следующий день на клумбе и окурки, и бутылки, и прочая гадость».
В выходные мы ездили к ее матери в деревню Чериковского района, копались в огороде. Иногда приезжала ее сестра Света или брат Николай. Света — старая дева, и, как все старые девы, сухая и злая. У Николая в этом году умерла жена, и он был угрюмым. На всех лежала какая-то печать обреченности. Однажды меня остановила зам. генерального Галина Ивановна и, извинившись, предупредила: «Будьте осторожны! Вы Валентине полностью доверяете. Она человек неплохой, только слабый. Если засветит мизерная выгода, то ради нее она вас предаст. Не со зла, просто ей и в голову не придет мысль, что вы пострадаете, даже если вы потеряете все».
«Не предаст, — ответила я. — Нападаете на человека и сами не знаете, за что. Тем более, на больного человека».
У Валентины был сахарный диабет, и она колола себе инсулин. Сидя за рабочим столом, поднимала кофточку и делала укол в живот. «Света ненавидит Сонечку, — как-то пожаловалась она, — У меня после родов сахарный диабет. Света считает, что это все из-за Сонечки».
Я приехала на работу с упакованной сумкой, собирались, как всегда, в деревню. Но поездка отменилась. В конце дня Валя сказала: «Мы посоветовались с Соней и решили тебе сказать. Коля положил на тебя глаз, но ты ему не подходишь. Он спокойный. Жена им командовала, пока не умерла. У тебя такой же характер, как у его жены был. Мы подыскали ему тихую женщину, будем в этот выходной их знакомить. Пусть он в семье командует».
Я не имела видов на ее брата, но разговор был неприятен: «Чем плоха, что родниться со мной нельзя?». Вспомнила слова Галины Ивановны. Но нет, это не предательство. Валя честно сказала: «Не подходишь». Обидно, зато честно.
Мне предложили должность директора коммунального управления, но управление нужно было создавать с нуля. Предложение было интересным, и я согласилась. Конечно, много трудностей по созданию, комплектации штатов и прочее. Организационный месяц работали без зарплаты. Помогал мне мой заместитель Игорь, работали с ним чуть ли не сутками. Но сделали. Я пригласила Валю к нам на должность начальника отдела. Здесь никто не будет ее выживать и зарплата вдвое больше.
Валя была счастлива, расцвела, как расцветают женщины, когда у них начинает жизнь налаживаться. Сейчас много времени я не могла ей уделять, на работу приходила на час раньше, уходила на два позже. Звонки, люди, совещания, но мы часто обедали вместе. И вдруг у меня пошла полоса невезения: мой прямой руководитель Петр Петрович сказал, что мой заместитель плохо работает, и пошли разные наезды… Валя приходила ко мне в кабинет каждый день: поддерживала, расспрашивала, успокаивала.
Петр Петрович зверствовал. Похоже, я чего-то не знала. Разгадка пришла сама. Всегда громкая и боевая, робко зашла в кабинет начальник производственного отдела Марина. Что у нее случилось? Но, оказалось, случилось не у Марины, а у меня.
— Мы не решались вам сказать, — начала Марина, — но посоветовались и… Вы не обижайтесь…
Начало разговора интриговало.
— Уже две недели Валентина нам говорит, что скоро грядут перемены, смена руководства. Придет новый директор — мужчина, ее давний знакомый. Вы уходите? Мы видим, что к вам придираются. Мы можем вам помочь?
Я вспомнила, как две недели назад Валя привела своего бывшего близкого знакомого и попросила меня рассказать о наших планах и перспективах. Я только забыла, как его звали. А потом мне рассказала, что встретила его случайно, и они гуляли всю ночь.
Мужик не промах, решил прибрать к рукам перспективное предприятие, нашел выходы на Петра Петровича, и тот стал на меня давить, чтобы я уволила заместителя, мол, не тот он человек, есть кандидатура лучше. При следующем разговоре я уточнила кандидатуру рекомендуемого.
— Иван Шпак, — сказал Петр Петрович, — кстати, он тоже выходец из вашего треста.
Через пять минут я уже звонила своему бывшему шефу: «Как охарактеризуете Ивана Шпака, мне рекомендуют его в заместители, он у вас раньше работал». Ответ был короткий: «Если возьмешь, через месяц он будет на твоем месте. Он у нас ребят подставил, до сих пор расхлебывают. А лучше расспроси Валентину, она его лучше знает».
Стрелочки сошлись. Я позвала Валю. Она зашла, гордо улыбаясь. Похоже, уже знала, что я в курсе. Я положила бумагу: «Пиши по собственному». Она написала, не сопротивлялась. Я видела в окно, как она уходила с гордо поднятой головой, улыбкой, как будто совершила подвиг. Я закрылась на ключ и рыдала. Вспомнила Галину Ивановну, как точно она тогда сформулировала: «Из-за мизерной выгоды…». В душе я все-таки старалась ее оправдать: «Значит, к ней вернулась любовь. А это не мизерная выгода!».
Я сказала Петру Петровичу, что получила отрицательную характеристику на Шпака. На удивление он не стал настаивать на своем предложении.
Еще долго саднила моя рана. Мне сказали, что Шпак устроился в ЖЭС, так как уже успел уволиться со старой работы, чтобы перейти в наше управление. А Валентина работает в его подчинении.
— Пусть им будет хорошо, — сказала я, — раз нашли друг друга. Через полгода я сломала ногу и сидела на больничном. Неожиданно мне позвонила Валентина, сочувствовала, напрашивалась навестить: «Хотя бы полы помою, как ты с ногой?». Голос был заискивающий, и я поняла, что она хочет наладить отношения. Я отказалась.
А еще через год узнала, что Валя умерла. Сказали, что ей не продлили контракт, она полгода болела и была без работы. Сонечку забрала к себе Светлана, надеюсь, она девочку полюбит. Возможно, Вале нужно было помочь, а я не пригласила ее. Я чувствую себя виноватой, что не помирилась с ней, когда она мне позвонила. Возможно, ничего этого не произошло бы.
Валентина БЫСТРИМОВИЧ.