Я родился после войны. Для меня великая отечественная была не страницами учебника истории, а рассказами и воспоминаниями моего отца и его боевых товарищей-партизан 277-го полка, базировавшегося на территории Кличевского района Могилевской области в знаменитых усакинских лесах. Я никогда не думал браться за перо и впервые написал воспоминания об отце и его товарищах по просьбе сотрудников Кличевского краеведческого музея.
…Мой отец, САХРАЙ Матвей Григорьевич (на фото) , родился в 1915 году в деревне Селец Могилевского района Могилевской области. Семья была многодетной, бедной. Уже с раннего детства, чтобы прокормиться, дети старались найти хоть какую-то работу, принести домой кусок хлеба. Отец успел закончить 4 класса еврейской начальной школы (деревня Селец в то время была еврейским местечком), а потом родители упросили местного парикмахера взять маленького Мотика (так звали отца в детстве) в подмастерье. Этот выбор для парнишки стал судьбоносным. Всю оставшуюся жизнь он не изменил специальности и проработал парикмахером, исключая годы войны, более 60 лет. Отец рассказывал, как ему, чтобы достать до головы клиента во время стрижки, подставляли маленькую табуретку.
Шли годы. В 1936 году юноша женился, а в 1937-м в молодой семье родился первенец, сын Григорий. В 1939-м отца призывают в Красную Армию, он участвует в освобождении западных областей Белоруссии и присоединении их к СССР.
В начале июня 1941 года отца призывают на военные сборы, а 22 июня началась война. Еще накануне вторжения немецких войск на территорию СССР солдаты 191-й стрелковой дивизии, в которой находился отец, видели немецкие самолеты-разведчики. Кто-то начал стрелять по ним из трехлинейки, винтовки образца 1914 года. И надо же было так случиться, самолет задымился и стал падать. Возможно, красноармеец действительно попал в мотор, или просто была неполадка с двигателем, но самолет врезался в землю. Буквально через несколько минут на машине приехали офицер и двое солдат в форме НКВД. Офицер спросил: «Кто стрелял?». Красноармеец, думая, что за сбитый фашистский самолет он получит награду, честно признался, что это он стрелял. И вот тогда случилось то, чего никто не ожидал. Офицер закричал, что тот не выполнил приказ Верховного Главнокомандующего не поддаваться на провокации и огня не открывать, а красноармейца отвели в сторону и тут же на глазах у всех расстреляли.
Таким было боевое крещение моего отца.
Начались бои на подступах к Минску, а 29 июня 1941 года Красная Армия оставила город. Немецкая армада быстро продвигалась в глубь Белоруссии, захватывая область за областью, уничтожая мирных жителей целыми деревнями и поселками. Красная Армия отступала, оставляя города и веси. Не хватало оружия, боеприпасов, военной техники и продовольствия. Санитарные батальоны и госпитали не были подготовлены к приему такого большого количества раненых.
Немецкие самолеты постоянно кружили в воздухе, а бомбежки не прекращались ни на минуту. Люди гибли от взрывов — в дыму и огне. Часть, в которой служил отец, попала в окружение. Пытались пробиваться к своим разрозненными группами, но эти попытки не увенчались успехом. И в декабре 1941 года отец вместе с группой красноармейцев после многочасового боя, контуженный, попал в плен.
Лагерь военнопленных, куда их привезли, находился в Могилеве, на территории, где сейчас расположен завод «Строммашина». Не буду описывать жизнь в плену. При одном только упоминании о принадлежности к еврейской национальности гитлеровцы ставили к стенке. Отец выдавал себя за жителя Кавказа. Несколько раз бежал из лагеря, но его ловили, избивали, травили собаками и снова возвращали в фашистские застенки. Не расстреляли только потому, что отец был молодым, крепким парнем, а немцам нужна была рабочая сила.
И вот в январе 1943 года подобралась группа военнопленных, которая подготовила очередной побег. В состав ее вошел и отец. Один из пленных красноармейцев был хорошим слесарем. Он сумел изготовить ключ от калитки заднего двора, куда обычно выходили немецкие офицеры. Каждый день на машинах увозили людей из концлагеря на расстрел. Рассказывали, что в один из дней кто-то из пленных кликнул: «За нас отомстят!». Немец, смеясь, разрядил в него всю обойму пистолета. Многие из нацистов, издеваясь над своими жертвами, упивались зрелищем происходящего и на фоне массовых расстрелов даже фотографировались.
До сих пор отцу удавалось прятаться в лагере, но он знал, что рано или поздно придет и его черед, скрываться под вымышленным именем ему долго не удастся. Да и вся группа понимала, что с побегом дальше тянуть нельзя.
Январской ночью, в тридцатиградусный мороз, группа совершает побег, открыв заветным ключом ту самую офицерскую калитку. Никто из них не представлял, что делать дальше. Где фронт? В какую строну идти?
Ясно было одно: нужно любой ценой добраться до своих. И воевать.
Но линия фронта была уже далеко, за сотни километров, и добраться до нее не было возможности. Поэтому избрали другой маршрут. Еще находясь в концлагере, пленные слышали о том, что в Усакинских лесах сражаются с врагом отряды партизан.
Бежавшие красноармейцы направились в Усакино Кличевского района. Стояли жутки морозы с сильным, пронизывающим насквозь ветром. Одежда совсем износилась, оборвалась и, чтобы хоть как-то согреться, старались как можно больше идти. Костер разводить было нельзя, чтобы не привлечь внимание немцев. Шли долго лесами и болотами, благо сильным морозом болотистые и низменные места сковало толстым льдом, по ним можно было пройти. Ночью заходили в деревни и села, просили еду и какую-нибудь одежду. Постепенно их небольшая группа стала редеть. Некоторых красноармейцев жители близлежащих деревень оставляли у себя, прятали, поили-кормили, лечили и одевали. Отца же никто не брал. Вскоре он остался совсем один. Шел, не зная куда, шел, пока хватало сил, заставляя себя двигаться, чтобы окончательно не замерзнуть. Подсознательно понимал, что грозит тому, кто укроет еврея, окажет помощь или заберет к себе. Поэтому просил только кусок хлеба и какую-нибудь одежду. Видел, что жители деревень боялись укрыть его у себя. Во-первых, у него была ярко выраженная внешность лица еврейской национальности. В связи с тем, что родился и вырос в еврейском местечке, учился в еврейской школе и разговаривал на еврейском языке, у него в разговоре явно прослушивался еврейский акцент. Во-вторых, отец рассказывал, что когда они проходили по лесным дорогам, заходили в деревни за продуктами, везде висели немецкие листовки на русском языке, в которых сообщалось, что тому, кто выдаст еврея немецким властям, будет выдана премия — пачка махорки.
Большинство населения оккупированных территорий не верило нацистам и никакой злобы против евреев не имело, но люди, напуганные этими листовками и слухами о том, что уничтожать будут не только евреев, но и тех, кто им помогает, не хотели пускать в дом. В лучшем случае давали немного хлеба и говорили: «Быстрее уходи!».
Вдруг впереди, в просвете малинника, отец увидел деревню: старые покосившиеся хаты, покрытые соломой. Ноги уже не слушались, лохмотья одежды совсем не согревали. Без еды и воды, больной, с отмороженными конечностями, он знал, чувствовал, что если и здесь не приютят, то дальше идти он не сможет и тогда смерти ему не избежать.
Вошел в деревню. Смеркалось. Вокруг стояла тишина, улица была пустынна. Впереди увидел хату, из трубы валил серый дым. Напротив лежала куча бревен, стоял сруб, подготовленный для строительства избы, видимо, еще до войны. Сел на бревна и решил подождать. Вдруг из хаты вышел молодой деревенский парень, увидел отца, подошел, спросил, кто он. Отец рассказал, что красноармеец, военнопленный, бежал из концлагеря, по национальности армянин, попросил спрятать его от немцев. Иван, так звали парня, выслушал отца и говорит: «Пойду спрошу у матки». И ушел…
Уже позже отец узнал название этой белорусской деревни — Закупленне, которое запомнил, как и вся наша семья, на всю оставшуюся жизнь. Эта деревня и сейчас находится на территории Долговского сельсовета Кличевского района Могилевской области.
Подростком я с отцом часто бывал там, видел свидетелей тех событий, слушал их воспоминания о той давней истории.
Иван зашел в хату и сказал матери: «Там человек сидит на бревнах. Просится в хату, говорит, что бежал из концлагеря. Сказал, что он армянин, но я вижу, что он жид». Мать, умная, добрая женщина, сразу сказала сыну: «Кто бы он ни был, он — человек! Веди его в хату!». Так мой отец оказался в семье Ивана Петровича СИЛИНА. В доме, кроме матери, Ивана, проживали еще две его сестренки — Ольга и Настасья. Мать сказала детям: «Много ему кушать не давайте. Он давно ничего не ел и может умереть». Отца потихоньку отпаивали молоком и прятали на русской печи, закрыв занавеской. Ноги опухли, а кажа словно приросла к голенищам. Старушка вместе с Иваном потихоньку, маленькими кусочками срезала ножом обрывки брезента вместе с кожей, залечила раны. И еще предупредила: «Ты — глухонемой. Ничего не слышишь, ничего не знаешь. Говорить не можешь. Заговоришь — погибнешь сам и вся наша семья. Зайдут немцы или полицаи — лежи на печке и не шевелись».
Отец так и делал. Кто бы ни входил в хату, он лежал, боясь шевельнуться. А сама эта смелая, добрая , благородная белорусская женщина, как только немцы или полицаи заходили в хату, ложилась с отцом рядом на край печи, закрывала его своим телом, спасая от верной смерти, рискуя погубить всю свою семью.
Вся деревня знала, что Силины прячут у себя бежавшего из концлагеря еврея, и никто отца не выдал. Постепенно отец стал поправляться, набираться сил. И как только окреп, сразу хотел уйти к партизанам. Но старушка говорила: «Подожди, еще рано. Ты совсем слабый». Шло время. Однажды в деревню пришел партизанский отряд (впоследствии — полк 277) под командованием Игната Зиновьевича Изоха. Отец окончательно решил уйти вместе с партизанами. «Иван, — сказал отец, — спасибо вам за все, что вы для меня сделали. Я ухожу с отрядом. Останусь в живых, никогда не забуду вас. Я из Могилева, действительно я — еврей, а не армянин. После войны, если останусь жив, мы обязательно разыщем друг друга».
Так отец попал в партизанский отряд 227. Долгое время в отряде отца проверяли и на задания он не ходил. Он выполнял различные хозяйственные поручения, занимаясь продовольственным снабжением партизан. Очень вызывало подозрение то, что еврей, находившийся в фашистских застенках, остался жив.
Однажды по каким-то хозяйственным вопросам отца вызвал к себе командир. Когда он вошел в землянку командира, то увидел необычную картину. Изох сидел за столом и брился, а перед ним лежал маленький портативный трофейный чемоданчик со всеми парикмахерскими принадлежностями. Командир только начал бриться, но уже весь порезался. Видимо, у него не было навыков бриться опасной бритвой. Отец предложил Игнату Зиновьевичу побрить его и постричь. Изох спросил: «Ты что, парихмахер?». И после утвердительного ответа начал расспрашивать откуда он, где работал до войны. Отец рассказал командиру о себе, и Изох вспомнил, что еще до войны иногда заходил в парикмахерскую Могилевского речного порта, где стригся у него. После этого отцу начали доверять, проверки закончились, и его стали посылать на боевые задания и в разведку.
Находясь в эвакуации, мама все время пыталась узнать что-нибудь об отце. Ведь с начала войны никто из них не знал о судьбе друг друга. На ее запросы командование Красной Армии отвечало, что в списках он не значится, не числится, или вообще не было никакого ответа. И тогда кто-то посоветовал маме написать письмо в Москву, в Центральный штаб партизанского движения. Какова же была ее радость, когда пришел ответ, в котором сообщелось, что пратизан М. Г. Сахрай находится в партизанском отряде, дислоцирующемся на оккупированной территории Белорусской СССР. И был указан номер его полевой почты. Можно представить, какие чувства испытал отец, когда к ним в отряд прилетел самолет с большой земли и ему вручили письмо от матери. Так они нашли друг друга. Встретятся они уже в освобожденном Могилеве, чтобы никогда больше не расставаться.
Закончилась Великая Отечественная война. Отец работал в парикмахерской Могилевского железнодорожного вокзала. И вот однажды на пороге появляется Иван Петрович Силин. Это было настолько неожиданно, что в первую минуту отец застыл на месте с бритвой в руке. Ведь после войны он разыскивал семью Силиных и пытался узнать хоть что-нибудь о судьбе тех, кто спас ему жизнь. Но каждый раз ему поступали противоречивые сведения. И вот Иван сам разыскал отца. Обнялись как братья, как самые близкие родственники. А Иван Петрович, уже у нас дома, вынул из мешка белорусский рушник и отдал его отцу со словами: «Мама, когда умирала, сняла с иконы этот рушник и сказала: «Найдешь Сахрая, отдай Мотику этот рушник и пусть он им вытирается, чтобы Бог его хранил».
К сожалению, этот рушник не сохранился, но поступок этой героической женщины навсегда оставил неизгладимый след в нашей душе и сердце.
Каждый год 9 мая, в День Победы, я вспоминаю, с какой гордостью отец надевал свои боевые и трудовые награды и ходил на парад ветеранов. Я смотрел на его орден «Отечественной войны», медали «За отвагу», «Партизану Отечественной войны» I степени, «За Победу над Германией» и другие и в моей памяти всегда возникали картины всего того, что пришлось пережить моему отцу, о чем я знал лишь по его рассказам.
Геннадий САХРАЙ.