В последнее время в нашем обществе возникает ностальгия по СССР. Люди старшего поколения вспоминают стабильность зарплат и цен, сравнительно низкую преступность, военную мощь советского государства. И уже как-то совсем на задворки сознания скатывается идеология тотальной вражды на уровне государства к Православной Церкви, инакомыслию, которые подавлялись ссылками и лагерями.
Длительность советского режима укладывается практически в 70 лет, если считать с ноября 1920 года, когда остатки белой армии и гражданского населения, не изменившие своим принципам, чести и совести, навсегда из Крыма покинули Россию. 70 лет по Ветхому завету длилось вавилонское пленение еврейского народа. Очевидно, именно столько надо, чтобы с последним поколением атеистов из нашей памяти стерлись те изуверства и жестокости, которыми они наполнили славянскую землю — просторы бывшей Российской империи.
Совсем недавно в одном ведомственном журнале мне попалось интервью с бывшим руководителем государственной структуры, который гордится тем, что его дядя был большевиком и принимал участие в петроградских стачках. Увы, этим не гордиться, а стыдиться надо.
Красные флаги, которые аккурат вывешиваются на улицах Могилева на 7 ноября, как полотнища крови, заставляют вспомнить, чем закончился большевистский переворот в 1917-м.
Сегодня мне хотелось бы предложить вашему вниманию воспоминания мальчиков и девочек, современников наших бабушек и дедушек из неопубликованной в СССР книги о событиях, последовавших после так называемой Октябрьской революции. Редкая раритетная книга была издана в Праге в 1925 году и называлась «Дети эмиграции»:
— Это было время, когда кто-то всегда кричал «ура», кто-то плакал, а по городу носился трупный запах…
— Солдаты, тонувшие в цистернах со спиртом, митинги, семечки, красные банты, растерзанный вид.
— Они собирали людей и говорили, и что все будут равны между собой, и что они будут помогать бедным, и что все будут товарищи. Но все вышло наоборот. Голод, притеснения, убийства.
— В то время на юге была масса шаек под названием «повстанцы». Они делали налеты с целью грабежей и еврейских погромов. Свидетельницей одного из таких погромов была и я… С утра в городе было очень тревожно… Во всех домах шли приготовления (к спасению себя и своего имущества). Уже с обеда были слышны орудийные выстрелы, а потом мелкой дробью затрещали пулеметы, все ближе и ближе; стали слышаться стоны и крики, рев голосов. Скоро эта бойня охватила наш квартал… Врывались… Вытаскивали за одежду и волосы, грабили, издевались… убивали. Пули летали по всем направлениям, то и дело попадая и в убиваемых, и в убийц… В это время к нам в дом, рыдая, вбежала одна из моих одноклассниц-евреек, она что-то бормотала, что, я не могла разобрать. Но моя мать все поняла. Мы были русские, и нам не грозила опасность. Нельзя же оставить погибать бедную девочку за то, что она еврейка. Быстро закрыла мама дверь моей комнаты и стала утешать ее. В это время по коридору раздались грубые шаги, заставившие маму выбежать к ним навстречу. «А нет тут у вас жидовки, давайте поищем?» — спросил главарь, пытаясь войти в мою комнату, но мама быстро загородила дверь, стала ему что-то говорить, что, я не слышала, я только видела лицо Розы. Этого лица я никогда не забуду. Весь ужас смерти выразился на ее лице, казалось, вот-вот она сойдет с ума, и стыня от сознания, что у меня на глазах произойдет что-то ужасное, я бросилась на колени и начала горячо молиться. В это время маме удалось уговорить их, что у нас жидов нет, и они ушли. Но у меня на всю жизнь останется в мозгу вид человека, которого должны сейчас убить, и он уже совсем перестал жить.
— Когда нас привезли в крепость и поставили в ряд для присяги большевикам, подойдя ко мне, матрос спросил, сколько мне лет? Я сказал: «Девять», на что он выругался по-матросски и ударил меня своим кулаком в лицо; что потом было, я не помню, т.к. после удара я лишился чувств. Очнулся я тогда, когда юнкера выходили из ворот. Я растерялся и хотел заплакать. На том месте, где стояли юнкера, лежали убитые и какой-то рабочий стаскивал сапоги. Я без оглядки бросился бежать к воротам, где меня еще в спину ударили прикладом.
— ЧК помещалась в доме моих родителей. Когда большевиков прогнали, я обошла неузнаваемые комнаты моего родного дома. Я читала надписи расстрелянных, сделанные в последние минуты. Нашла вырванную у кого-то челюсть, теплый чулочек грудного ребенка, девичью косу с куском мяса. Самое страшное оказалось в наших сараях. Все они доверху были набиты растерзанными трупами. На стене погреба кто-то выцарапал последние слова: «Господи, прости».
— Офицеры бросались из третьего этажа, но не убивались, а что-нибудь себе ломали, а большевики прибивали их штыками.
— Матросы озверели и мучили ужасно последних офицеров. Я сам был свидетелем одного расстрела: привели трех офицеров, по всей вероятности мичманов; одного из них убили наповал, другому какой-то матрос выстрелил в лицо, и этот остался без глаза и умолял добить, но матрос только смеялся и бил прикладом в живот и изредка колол в него. Третьему распороли живот и мучили, пока он не умер.
Добровольцы захватили Киев, и дедушка со мной пошел в чрезвычайку, там был вырыт колодезь для крови, на стенах висели волосы, ночью я не мог спать, то снилась чрезвычайка, то — стрельба.
— Большевики ушли, в город вступили поляки. Начались раскопки. На другой день я пошел в ЧК. Она занимала дом и сад. Все дорожки сада были открыты и там лежали обрезанные уши, скальпы, носы и другие части человеческого тела… разрыв землю, власть нашла массу трупов с продырявленными горлами. На русском кладбище откапывали жертвы, все со связанными проволокой руками, почему-то черные и вздутые.
— Один случай очень ясно мне запомнился: когда перевели чрезвычайную комиссию в другое помещение и мы могли придти повидаться со своими, после свидания. Когда все были уведены, пришли чекисты и стали выволакивать из двора ужасные посинелые трупы и на глазах у всех прохожих разрубать их на части, потом лопатами, как сор, бросать на воз и весь этот мусор людских тел, эти окровавленные куски мяса, отдельные части тела, болтаясь и подпрыгивая, были увезены равнодушными китайцами, как только что собранный сор со двора. Впечатление было потрясающее, из телеги сочилась кровь и из дыр досок глядели два застывших глаза отрубленной головы, из другой дыры торчала женская рука и при каждом толчке начинала махать кистью. На дворе после этой операции остались кусочки кожи, кровь, косточки, и все это какая-то женщина очень спокойно, взяв метлу, смела в одну кучу и унесла.
— Мама начала просить, чтоб и нас взяли вместе с ней; она уже предчувствовала и не могла говорить от волнения. В чрезвычайке маму долго расспрашивали, чья она жена. Когда мы вошли в комнату, нашим глазам представилась ужасная картина… Нечеловеческие крики раздавались вокруг, на полу лежали полуживые с вывороченными руками и ногами. Никогда не забуду, как какая-то старуха старалась вправить выломанную ногу… Я просто закрыла глаза на несколько минут.
— Помню большой Владимирский собор в Киеве и в нем тридцать гробов и каждый гроб был занят или гимназистом или юнкером. Помню ясно крик дамы в том же соборе, когда она в кровавой каше мяса и костей, по случайно найденному ею крестику, узнала сына. Мурашки бегают по коже, когда почувствуешь этот крик.
— Большевики совсем собрались уходить и перед отходом изрубили все вещи и поранили брата. Потом один из них хотел повесить маму, но другие сказали, что не стоит, так как уже все у них отобрали и все равно помрем с голоду.
— На другой день, когда они опять ворвались к нам, увидели моего дядю в погонах и офицерской форме, хотели сорвать погоны, но он сам спокойно их снял, вынул револьвер и застрелился, не позволив до себя дотронуться.
— Я очень испугался, когда пришли большевики, начали грабить и взяли моего дедушку, привязали его к столбу и начали мучить, ногти вынимать, пальцы рвать, руки выдергивать, ноги выдергивать, брови рвать, глаза колоть, и мне было очень жаль, очень, я не мог смотреть.
— В 12 часов ночи за нами пришли красноармейцы, с которыми была одна женщина. Построив нас по росту, они отвели в подвал, темный, сырой, с каким-то неприятным запахом. Раздев нас догола, среди нас были и женщины, они отобрали несколько офицеров и поставили к стенке. Прогремели выстрелы, раздались стоны. После первых жертв женщина комиссар отобрала женщин и передала красноармейцам для потехи у нас же на глазах. Я находился в каком-то оцепенении… Ко мне подошла чекистка и сказала: “Какой ты красивый мальчик. Знаешь что! Идем со мной на ночь и ты будешь счастлив. Ты многое узнаешь и станешь моим товарищем”. Не слыша моего ответа, она грубо засмеялась и потащила меня в смежную комнату. Не помня себя, я закричал и заплакал. Она оттолкнула меня и сказала: “Уведите назад этого паршивца, я сегодня не в настроении”. Очутившись в камере, я потерял сознание.
Без комментариев.
Александр Потапов,
могилевчанин.